Александр Гордон в Калининграде: «Мы с отцом не родственники, а друзья»

«Меня боялись хвалить»

- Слышал, вас так достало телевидение, что из профессии ведущего вы собираетесь уйти.

- Да, и собираюсь уже лет десять из тех двадцати, что я работаю ведущим. И пока не получается. Держит меня отсутствие других заработков. Они есть, но они настолько спорадически возникают, что рассчитывать на них никак нельзя.

- Съемки «Закрытого показа» идут сейчас регулярно?

- Идут, и, к сожалению регулярно. Вот, только что записали «Огни притона» (Фильм самого же Гордона, который он снял в 2007 году и показал зрителю в 2011 году. Действие фильма происходит в Одессе в 1958 году. Главная героиня - мама Люба - хозяйка борделя. В ее подчинении две «девочки», Зинка-Гитлер и Зигота. Они живут душа в душу. В маму Любу влюблен сын прокурора Аркаша, а она любит Адама, юродивого и поэта. - Авт.)

- Все-таки вы решились и записали?

- Да! А почему бы нет? Я сразу признался, что если фильм мне нравится, я встаю на его сторону. Фильм «Огни притона» мне нравится как зрителю. Во время дискуссии, конечно, противники побаивались меня громить. И побаивались хвалить сторонники. Неловко им было. Вроде я – ведущий программы и я же режиссер. Какая-то двусмыслица в этом есть.

- Помимо этого, какие фильмы обсуждали, что мы увидим в будущем?

- Наконец-то увидим в «Закрытом показе» фильм режиссера Сергея Лозницы «Счастье мое». Еще - «Жила-была одна баба».

- «Жила-была одна баба» вам нравится?

- Он вызывает во мне противоречивые чувства. С одной стороны, там замечательные актерские работы, очень любовно, почти документально восстановленный быт. Это нужно мастеру для того, чтобы вся история не читалась как притча. С другой стороны, эта притча там все-таки есть, и никак не удается отделаться от мысли, что история одной бабы – это история семикратно изнасилованной России.

Режиссер не скрывает, что помочь собрать деньги на съемки вызвался первый заместитель главы президентской администрации Владислав Юрьевич Сурков. А в конце фильма режиссер настолько не доверяет зрителю, что, во-первых, топит все потопом, а во-вторых, еще и пишет древней вязью на синем экране, что пока на Московии царствует антихрист, Китеж не поднимется из вод светлых. У меня начинает крышу рвать! Я понимаю, и проверял это не раз на современном зрителе, что когда они смотрят на ужасы гражданской войны, первые мысли, что у них возникают: «Не дай Бог такое повторится. Мы сейчас еще хорошо живем!» В этом смысле фильм обслуживает определенные идеологические интересы. С другой стороны автор говорит прямо противоположное. Что пока мы не вспомним всего этого, по-другому жить не будем. А как по-другому - не говорит! Где этот путь в Китеж? Автор его не показывает. Я не могу понять, о чем со мной разговаривали два с половиной часа. У меня есть сильные эмоциональные художественные впечатления от некоторых эпизодов фильма, и полная неразбериха – чего же все-таки хотел режиссер? А это ведь не случайный режиссер, не новичок, а режиссер, который 30 лет молчал… Мне кажется, высказывание могло быть более внятным.

- Над чем сейчас работаете?

- Уже много лет думаю над экранизацией романа Лескова «Соборяне». В формате полного метра эту идею не поднять. Нужен телевизионный фильм минимум восьмисерийный. Это эпопея, энциклопедия жизни паствы в глубокой российской глубинке образца третьей четверти 19 века. Это во многом перекликается с сегодняшней ситуацией подвижничества в церковной среде, косности в среде епископов, отношения народа и церкви. Безумно актуально! Но чтобы осуществить проект, нужна воля не только канала, который закажет фильм, но и благословение со стороны церкви, потому что они очень не любят, когда миряне влезают в их дела, пусть даже больше чем столетней давности. Пока я никаких обещаний ни от кого не получил.

В ближайших моих задачах – снять кино по сценарию «Базар-вокзал», который написал Гарри Борисович (отец Александра Гордона. – Авт.). Это будет житие одного человека. У героя был реальный прототип – ныне покойный одесский художник Валентин Хрущ, старый приятель Гарри Борисовича. На этом материале я хочу исследовать очень волнующую меня сегодня тему умирания, неизбежного ухода.

Снимают кино в Одессе

- Каково это – работать с отцом?

- По-разному. С одной стороны легко, потому что можно экономить на словах и эмоциях. Мы научились понимать друг друга с полуслова. С другой стороны тяжело, потому что есть традиционные разделения интересов. Он – сценарист, я – режиссер. Я, по его мнению, искажаю его замысел. Приходится договариваться о таких вещах, о которых с другим сценаристом и не подумал бы говорить. Простой сценарист сдал сценарий и потом увидел готовый материал. Тут не так. На площадке, если речь идет об Одессе, - а снимать мы будем там, - отец является еще и консультантом. Он каждый день присутствует на процессе. Я его не допускаю в монтажную, потому что там уж точно мы раздеремся. Он не понимает процесса, ему хочется сразу видеть результат!

- Как отец, он на вас, как на сына, давит?

- Если бы Гарри Борисович меня воспитывал с младых ногтей, то подобные замашки у него бы сохранились. Но поскольку мы познакомились, когда мне было 19 лет, то отношения наши, скорее, условные, чем обязательные. Мы общаемся как близкие друзья, а не как близкие родственники.

- Тем не менее, это ваш отец. И вы любите его?

- Да, конечно… И что? Платон мне друг, но истина дороже.

- Когда-нибудь отец уйдет. Как вы миритесь с этой мыслью?

- Раньше я думал об этом с содроганием. После фильма «Огни притона», который помог мне изжить очень многие мои комплексы, в том числе и поводу смерти тоже, думаю об этом со смирением.

РУБРИКА: О ВЫСОЦКОМ

«Он вел себя недостойно»

- Фильм «Высоцкий. Спасибо что живой» вам интересен?

- Только с точки зрения технологий. Я не смотрел этот фильм и дождусь, когда выйдет на DVD, чтобы посмотреть, как это сделано.

Из-за своей неприязни к Высоцкому я много прочел о его последних годах жизни и представляю себе эту картину практически документально. Я знаком со многими людьми, которые присутствовали при описываемых событиях и при событиях, которые происходили в канун смерти уже в Москве у него дома. К Высоцкому у меня очень неоднозначное отношение. Назову это недоумением. Если отделить все то, что делал Высоцкий от его непомерного обаяния, харизмы, то не останется ничего. Артист он средний, с небольшим количеством красок в запасе. Во многом его испортил театр на Таганке, где психологическая школа не приветствовалась совсем, а была любимовская клоунада. Любимов вечно держал фигу в кармане, дразня, таким образом, советскую власть, но актерам ничего не давал.

В музыке я не специалист, но Высоцкий сам говорил про свои три-четыре аккорда. Мелодист он не великий. За рамки клуба самодеятельной песни это не выходит никак.

Что касается поэзии, то ни глубиной, ни новизной, ни искренностью стихов Высоцкого я не восхищен. Делать его героем и приписывать ему те качества, которыми он не обладал, можно было только в период абсолютного застоя Советского Союза.

- То есть любимых строк из Высоцкого у вас нет?

- Почему же! Есть даже любимая «Баллада о Детстве», в которой «Час зачатья я помню неточно…». Многие песни до сих пор напеваю Но не могу согласиться с тем, что Высоцкий – совесть эпохи и глыба. Он закончил жизнь так, как хотел. Он показывал не кукиш, а язык советской власти, разъезжая на «Мерседесах» по Москве и разбивая эти «Мерседесы» об троллейбусы в пьяном виде или под наркотой.

Его последние дни напоминают мне первые киевские годы молодого Булгакова, когда тот посылал в гражданскую войну жену в аптеки за морфием. И если та не приносила, он кидался в нее бронзовыми пепельницами и подсвечниками и даже пару раз попал. Высоцкий был абсолютно избалованным вниманием людей, которые находились вокруг него. Человек он был глубоко больной, который умер от наркотиков, а не от передозировки, как многие думают. Из-за того, что в дни Олимпиады трудно было достать наркотики. У него случился жесточайший отходняк, его отпаивали шампанским, а он двое суток подряд ревел и не мог успокоиться. Врачи в итоге побоялись везти его в реанимацию, лечили на дому. Закончилось тем, что вконец уставшие врачи привязали его полотенцами, и тот, который должен был наблюдать за ним, уснул. Высоцкий просто задохнулся – у него запал язык. Умер от асфиксии.

Что уж такого болело у Высоцкого, раз он лечил это таким странным способом? Я жил в то время, был, конечно, молодым. Но я видел людей вокруг, которые понимали, где они живут, и жили гораздо скромнее, и болело у них гораздо сильнее. Только вели они себя достойнее.