Артиллерист-разведчик Иван Тихонов: Открытки, которые я собирал в Восточной Пруссии, спасли жизнь моей семье

Эти картины Иван Дмитриевич написал сам. Любимая его тема – Кенигсберг. В круглой башне Королевского замка он, будучи солдатом, ночевал в апреле 1945-го.

Фото: Александр КАТЕРУША. Перейти в Фотобанк КП

Всем нашим ветеранам мы задаем три вопроса: об их довоенной и мирной послевоенной жизни и просим вспомнить яркий эпизод из жизни фронтовой. Наш сегодняшний выпуск посвящен Ивану Дмитриевичу Тихонову.

УДИРАЛИ ОТ МИЛИЦИИ

— Я родился в Сибири, где прожил до 5 лет. В 1930 году родители уехали по вербовке в Хабаровск. Отец строил там ГЭС и Комсомольск на Амуре, потом поехали на Сахалин. Я учился и, как и все ученики, хулиганил. Мы воевали район на район, а нас гоняла милиция. Окончил школу при Доме пионеров, хорошо рисовал. В 1941 году началась война и я стал работать на заводе. Потом добровольцем пошел в армию. Направили меня в школу снайперов под Владивостоком, потом в Казань поехал. В марте 44 года попал на фронт. Меня назначили помощником командира взводом в Первой Московской дивизии. Мы жили в блиндажах, землянках, палатках. Рядом делали клумбы, я выкладывал рисунки из битого стекла: гвардейские значки, ордена и так далее. Это увидели командиры и взяли меня в артиллерию только потому, что я умел рисовать и имел глазомер.

ВЛАСОВЕЦ ГОВОРИЛ: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ»

— Когда немцы уходили из домов, то бросали все. Забирали только чемоданы, которые можно было унести. Они бросали коров, свиней, овец. Коровы были привыкшие, подходили к солдатам, как бы просили, чтобы их кто-то подоил. Мычали, жалко их было.

Мы заходили в дома, и печки еще были горячими – хозяева недавно ушли. В домх, где жили богатые, вместо обоев на стенах была ткань. И много книг на шкафах. Чтобы достать сверху, нужно брать лестницу. Я, бывало, наберу книг с картинками, читать-то не могу по-немецки, и иду на наблюдательный пункт, листаю.

Мне особенно запомнился один дом – в нем было много-много ковров, а на столе лежал альбом с фотографиями человека в форме СС. Там же ребята нашли клинок и шпагу – забрали себе. Я же в домах в Восточной Пруссии собирал немецкие открытки, выбирал самые красивые: с тиснением, с золотыми рисунками. Открыток я набрал на две посылки и отправил домой в Хабаровск. 1946 год был очень голодным, действовала карточная система. Отец продавал мои открытки на рынке и потом признался, что они спасли жизнь семье. Красивые открытки расходились хорошо. На вырученные деньги он покупал еду…

…В Кенигсберге я выступал как артиллеристский разведчик-корректировщик огня. Вместе с командиром батареи минометов мы сопровождали группы захвата и зарепления. Удар брали на себя. В группу такую входил взвод автоматчиков, пулеметный расчет, танк или самоходка, противотанковое орудие и саперы, снайпера. Я был в группе зарепления и давал команды батарее по рации и телефону, указывали куда стрелять. Особенно в группе захвата были потери, группы оперативно создавали из добровольцев. В городе мы прочесывали дома, подвалы, пробиваясь в центр. Немцы, которые встречались в зданиях, если не сдавались, то мы их уничтожали. Но большинство из них хотели сдаться – жить хотелось всем. Однажды в бункере отстреливался один, ранил нашего солдата. Мы бросили дымовую шашку, он вышел. Оказалось – власовец! В немецкой форме, с нашивкой «Р.О.А.» на руке. Заговорил: «Меня заставили воевать», а у самого ремень советского офицера. Где он его взял? Снял с нашего офицера! Был приказ власовцев в плен не брать и командир полка его тут же расстрелял…

…Когда наши наступали на Кенигсберг, чтобы сберечь гражданское население от боевых действий, их колоннами отводили в Понарт, ныне – Балтрайон, где их кормили. В разрушенном городе было страшно, все горело. Лошади, привыкшие к свисту пуль и взрывам, боялись черепицы. Когда дом горит, она нагревается и взрывается, падает, с треском разлетаясь на горячие осколки…

Иван служил до 1948 года. Уговаривали остаться еще, но он отказался. Снимок сделан после войны.

Фото: из архива героя публикации.

…Там, где сейчас Портовая улица, мост через Прегель был разбит. Утром 9 апреля солдаты положили на пробоины лестницы, сколотили досками, и мы перебежали на другой берег. К вечеру мы взяли Королевский замок, организовав там командный пункт. Нам сообщили, что Москва салютовала залпами в честь взятия Кенигсберга. Хорошо. Мы радовались. Но спать хотелось. Солдатом, я спал в блиндажах или просто на земле, укрывшись шинелью. Холод не ощущали. Ни я, ни ребята ни разу не болели. Это связано, очевидно, с колоссальным напряжением организма. Один раз я не спал несколько дней - брякнулся, сразу заснул, а встать не могу – тулуп примерз к земле. А в разрушенном Кенигсберге где спать? Я устроился в круглой башне Королевского замка. Крыши не было, лестница обрушена, мы спали внизу на соломе. Видно до нас там спали немцы.

…На войне я все время думал, что со мной все будет хорошо, не думал о смерти. Болванка пролетала между ног – полушубок обожгла. В одном доме под Кенигсбергом в дом, где я был, тоже попала болванка. Одного связиста убило, меня не тронуло. По минному полю я ходил. И ничего! У меня не было ни одного ранения, ни одной контузии.

…Уже после Кенигсберга мы двинулись на взятие Пиллау. Было 21 апреля, 26-го город был взят. Сосредоточение войск и особенно артиллерии поражало. Артиллеристы чуть ли не дрались за выгодное место для орудия! Мы концентрацией давили врага. Минус в том, что как немцы ударят – так у нас сразу потери.

ЛОВИЛ БАНДИТОВ В МАМОНОВО

— После войны я в Калининграде служил до 1948 года. Потому что призывать некого было. А армия была большая – нас и держали. Мне предлагали служить и дальше, я отказался. Потому что надоела военщина, хотелось мирной жизни. Поехал к родным. Начал ездить на танцы в колхозы и там девчонки меня научили курить, в войну-то я не курил. А тут они сказали: «Что же это за мужик, от которого табаком не пахнет?». Так я задымил. Хоть было и противно. Потом меня, коммунистом, направили в милицию. Служил на Чукотке, потом приехал в Калининград-Кенигсберг в январе 1952 года. Работал в Мамоново старшим опером, потом и начальником мамоноского отделения милиции. Так что я начал с рядового милиционера и закончил подполковником. Передряги были серьезные, особенно в послевоенные годы в Хабаровске и уже после смерти Сталина в 1953 году. Грабежи, изнасилования, кражи, убийства. Криминал был страшный. Ушел я на пенсию в 1969 году. Работал учителем по труду и рисованию, работал художником-оформителем – с детства ведь люблю рисовать. Занялся резьбой по дереву. Сейчас уже не режу, зрение подводит.