Общество2 марта 2015 12:14

Артиллерист-разведчик Иван Тихонов: Открытки, которые я собирал в Восточной Пруссии, спасли жизнь моей семье

Мы продолжаем серию публикаций «Герои штурма Кенигсберга», в рамках которой рассказываем об отважных бойцах, которые брали столицу Восточной Пруссии.
Эти картины Иван Дмитриевич написал сам. Любимая его тема – Кенигсберг. В круглой башне Королевского замка он, будучи солдатом, ночевал в апреле 1945-го.

Эти картины Иван Дмитриевич написал сам. Любимая его тема – Кенигсберг. В круглой башне Королевского замка он, будучи солдатом, ночевал в апреле 1945-го.

Фото: Александр КАТЕРУША

Всем нашим ветеранам мы задаем три вопроса: об их довоенной и мирной послевоенной жизни и просим вспомнить яркий эпизод из жизни фронтовой. Наш сегодняшний выпуск посвящен Ивану Дмитриевичу Тихонову.

УДИРАЛИ ОТ МИЛИЦИИ

— Я родился в Сибири, где прожил до 5 лет. В 1930 году родители уехали по вербовке в Хабаровск. Отец строил там ГЭС и Комсомольск на Амуре, потом поехали на Сахалин. Я учился и, как и все ученики, хулиганил. Мы воевали район на район, а нас гоняла милиция. Окончил школу при Доме пионеров, хорошо рисовал. В 1941 году началась война и я стал работать на заводе. Потом добровольцем пошел в армию. Направили меня в школу снайперов под Владивостоком, потом в Казань поехал. В марте 44 года попал на фронт. Меня назначили помощником командира взводом в Первой Московской дивизии. Мы жили в блиндажах, землянках, палатках. Рядом делали клумбы, я выкладывал рисунки из битого стекла: гвардейские значки, ордена и так далее. Это увидели командиры и взяли меня в артиллерию только потому, что я умел рисовать и имел глазомер.

ВЛАСОВЕЦ ГОВОРИЛ: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ»

— Когда немцы уходили из домов, то бросали все. Забирали только чемоданы, которые можно было унести. Они бросали коров, свиней, овец. Коровы были привыкшие, подходили к солдатам, как бы просили, чтобы их кто-то подоил. Мычали, жалко их было.

Мы заходили в дома, и печки еще были горячими – хозяева недавно ушли. В домх, где жили богатые, вместо обоев на стенах была ткань. И много книг на шкафах. Чтобы достать сверху, нужно брать лестницу. Я, бывало, наберу книг с картинками, читать-то не могу по-немецки, и иду на наблюдательный пункт, листаю.

Мне особенно запомнился один дом – в нем было много-много ковров, а на столе лежал альбом с фотографиями человека в форме СС. Там же ребята нашли клинок и шпагу – забрали себе. Я же в домах в Восточной Пруссии собирал немецкие открытки, выбирал самые красивые: с тиснением, с золотыми рисунками. Открыток я набрал на две посылки и отправил домой в Хабаровск. 1946 год был очень голодным, действовала карточная система. Отец продавал мои открытки на рынке и потом признался, что они спасли жизнь семье. Красивые открытки расходились хорошо. На вырученные деньги он покупал еду…

…В Кенигсберге я выступал как артиллеристский разведчик-корректировщик огня. Вместе с командиром батареи минометов мы сопровождали группы захвата и зарепления. Удар брали на себя. В группу такую входил взвод автоматчиков, пулеметный расчет, танк или самоходка, противотанковое орудие и саперы, снайпера. Я был в группе зарепления и давал команды батарее по рации и телефону, указывали куда стрелять. Особенно в группе захвата были потери, группы оперативно создавали из добровольцев. В городе мы прочесывали дома, подвалы, пробиваясь в центр. Немцы, которые встречались в зданиях, если не сдавались, то мы их уничтожали. Но большинство из них хотели сдаться – жить хотелось всем. Однажды в бункере отстреливался один, ранил нашего солдата. Мы бросили дымовую шашку, он вышел. Оказалось – власовец! В немецкой форме, с нашивкой «Р.О.А.» на руке. Заговорил: «Меня заставили воевать», а у самого ремень советского офицера. Где он его взял? Снял с нашего офицера! Был приказ власовцев в плен не брать и командир полка его тут же расстрелял…

…Когда наши наступали на Кенигсберг, чтобы сберечь гражданское население от боевых действий, их колоннами отводили в Понарт, ныне – Балтрайон, где их кормили. В разрушенном городе было страшно, все горело. Лошади, привыкшие к свисту пуль и взрывам, боялись черепицы. Когда дом горит, она нагревается и взрывается, падает, с треском разлетаясь на горячие осколки…

Иван служил до 1948 года. Уговаривали остаться еще, но он отказался. Снимок сделан после войны.

Иван служил до 1948 года. Уговаривали остаться еще, но он отказался. Снимок сделан после войны.

Фото: из архива героя публикации

…Там, где сейчас Портовая улица, мост через Прегель был разбит. Утром 9 апреля солдаты положили на пробоины лестницы, сколотили досками, и мы перебежали на другой берег. К вечеру мы взяли Королевский замок, организовав там командный пункт. Нам сообщили, что Москва салютовала залпами в честь взятия Кенигсберга. Хорошо. Мы радовались. Но спать хотелось. Солдатом, я спал в блиндажах или просто на земле, укрывшись шинелью. Холод не ощущали. Ни я, ни ребята ни разу не болели. Это связано, очевидно, с колоссальным напряжением организма. Один раз я не спал несколько дней - брякнулся, сразу заснул, а встать не могу – тулуп примерз к земле. А в разрушенном Кенигсберге где спать? Я устроился в круглой башне Королевского замка. Крыши не было, лестница обрушена, мы спали внизу на соломе. Видно до нас там спали немцы.

…На войне я все время думал, что со мной все будет хорошо, не думал о смерти. Болванка пролетала между ног – полушубок обожгла. В одном доме под Кенигсбергом в дом, где я был, тоже попала болванка. Одного связиста убило, меня не тронуло. По минному полю я ходил. И ничего! У меня не было ни одного ранения, ни одной контузии.

…Уже после Кенигсберга мы двинулись на взятие Пиллау. Было 21 апреля, 26-го город был взят. Сосредоточение войск и особенно артиллерии поражало. Артиллеристы чуть ли не дрались за выгодное место для орудия! Мы концентрацией давили врага. Минус в том, что как немцы ударят – так у нас сразу потери.

ЛОВИЛ БАНДИТОВ В МАМОНОВО

— После войны я в Калининграде служил до 1948 года. Потому что призывать некого было. А армия была большая – нас и держали. Мне предлагали служить и дальше, я отказался. Потому что надоела военщина, хотелось мирной жизни. Поехал к родным. Начал ездить на танцы в колхозы и там девчонки меня научили курить, в войну-то я не курил. А тут они сказали: «Что же это за мужик, от которого табаком не пахнет?». Так я задымил. Хоть было и противно. Потом меня, коммунистом, направили в милицию. Служил на Чукотке, потом приехал в Калининград-Кенигсберг в январе 1952 года. Работал в Мамоново старшим опером, потом и начальником мамоноского отделения милиции. Так что я начал с рядового милиционера и закончил подполковником. Передряги были серьезные, особенно в послевоенные годы в Хабаровске и уже после смерти Сталина в 1953 году. Грабежи, изнасилования, кражи, убийства. Криминал был страшный. Ушел я на пенсию в 1969 году. Работал учителем по труду и рисованию, работал художником-оформителем – с детства ведь люблю рисовать. Занялся резьбой по дереву. Сейчас уже не режу, зрение подводит.