
Фото: Александр КАТЕРУША.
Встреча была открытой, поэтому помимо учеников собрались библиотекари, студенты и просто неравнодушные. Огромный актовый зал был полон. Начал писатель с рассказа о себе и своих детях. Но в какой-то момент в коридоре заиграл… вальс из «Щелкунчика». Гришковец удивился, но кто-то из зрителей-учителей пояснил, мол, это у нас такие звонки.
- С урока или на урок? – уточнил Гришковец. - То есть вы совсем отказались от классического школьного звонка? Что же вы сделали. Теперь с этим прекрасным вальсом у людей будет ассоциироваться что-то неприятное. И это на всю жизнь. А когда они придут на «Щелкунчика» и услышат эту музыку, они встанут и выйдут из зала.
Больше музыку не включали, все было культурно и спокойно, пока на галерке не зашумели.
- Парень в костюме «Адидас», зачем вы пришли? Вы послушайте, что я говорю, ведь вы меня больше не увидите, - заговорил писатель с кем-то вдалеке. Ряды захихикали, а Гришковец продолжил: – Вообще, ходить в «Адидасе» в школу – не очень. «Адидас» - три полоски, осьминог – три присоски. Есть другие места, куда можно в таком костюме прийти.
Галерка затихла, и больше успокаивать никого не пришлось.

Фото: Александр КАТЕРУША.
Писатель рассказывал о своей премьере «Шепот сердца», о любимом Калининграде и гастролях. Объявил о том, что в мае поедет в Вену, где будет представлять Россию на большом театральном фестивале. Гришковец везет туда сразу два своих спектакля. Еще из новостей – новая роль в кино.
- Две недели назад я снялся в художественном фильме. Я сыграл плохого человека и меня убили, - рассказал Евгений.
А когда кто-то из зрительного зала спросил Гришковца про его музыкальную работу, он рассказал, что совсем недавно дал большой концерт в Москве вместе с грузинской группой «Мгзавреби».
- В начале августа мы с «Мгзавреби» будем выступать на джазовом фестивале в Калининграде. Группа приедет полным составом, и мы дадим крутой концерт, - пригласил Гришковец зрителей и продолжил отвечать на вопросы.
Мы приводим самые яркие моменты выступления.
"Страна сейчас притихла"
- Сейчас такое время, когда есть тотальная разобщенность. И в литературных кругах все разобщено. Кто-то поддерживает власть и машет шашкой, кто-то категорически ее не поддерживает и брызжет слюной. Кто-то делает вид, что его это не интересует и ушел в свое литературное подполье…
…Сейчас страна притихла. Сейчас в стране есть какое-то недоумение от того, что происходит в общем. Мы все это переживем. Потому что выживать мы умеем хорошо, а жить благополучно не умеем вовсе.
Про друзей
- Мы очень дружим с Михаилом Михайловичем Жванецким. Дружим как старший товарищ и младший коллега. Это настоящая дружба с посещениями дней рожденья, регулярными телефонными звонками и обменом радостными вестями. Только его я могу назвать другом в полной мере…
Если честно, литераторы друг друга не любят. Они интересуются только тем, у кого какие тиражи. У кого самые большие тиражи, они тех просто ненавидят. То же самое в театральной среде и кинематографе. Случаи дружбы в творческой среде редки. Мне гораздо интереснее общаться с людьми, которые вообще не связаны с творчеством. Мне интересны врачи, военные моряки и полярники
"Политики? Да пошли они..."
- Советы пусть дают политики, а я – не политик. Я не общаюсь с политиками. Да, наверное, это чистоплюйство. Все мои друзья - это люди, которые живут, не очень зная, как им самим жить. Они живут трудной жизнью. И я не знаю, как жить. У меня много сомнений. А политики полагают, что знают, как жить им и как жить всем остальным. Да пошли они…

Про мат в литературе
- Я плохо отношусь к мату в художественных произведениях. Но бывают ситуации, когда без мата не обойтись. Я писал о боцмане на флоте. Большой противолодночнй корабль зимой в феврале при серьезной качке пришвартовать к пирсу без мата невозможно. Он просто утонет. А материться в обычной среде – все равно, что употребление тяжелого оружия против воробьев. Если есть возможность не материться – нельзя материться. Есть авторы, которые пишут матом. Но я эти книги никому не порекомендую и сам читать не буду. Запрещать это нельзя, но человек должен быть многократно предупрежден, о том, что в произведении есть ненормативная лексика.
Про вдохновение
- Вдохновение – это когда вечером шлея под хвост попала, ты подскочил и начал что-то писать, а на утро прочитал – все плохо. И выбросил. Влекомые вдохновением юноши и барышни пишут всякую дрянь в Интернете, засоряя его плохими и очень плохими стихами и многословными текстами. Когда ты становишься профессиональным литератором, каковым я являюсь, вдохновение не нужно. Нужен только замысел: романа, пьесы, спектакля. Замысел пришел, и я обязан его исполнить. Это как приказ для воина.
Про Калининград без имени
- В повести «Реки» я писал про Родину. Точнее – про ощущение Родины в детстве и юности. А мое детство и юность прошли в Кемерово. Если и когда я буду писать литературное произведение, про ощущения человека в возрасте от 30 до 40, это конечно будет Калининград. Если я буду писать что-то о Калининграде, то я буду писать о человеке в Калининграде. Калининград будет не конкретным городом, а художественным пространством, в котором человек живет, где человек важнее фасадов, улиц, деревьев и реки. У человека будет имя, а у города и набережной – нет. Чтобы каждый человек из любого города смог прочитать этот роман как роман о своем городе и роман про себя.
Я хочу, конечно, чтобы в Калининграде что-то изменилось в лучшую сторону. Сейчас, весной, город особенно непригляден и неухожен. Скоро деревья зазеленеют и спрячут большинство облезших фасадов, страшных задних дворов… Что я могу сделать для города? Я не мусорю. Я не паркую машину в неположенном месте. Говорю о городе хорошо. Знаю, что многим калининградцам просто приятно, что я живу в Калининграде.
Я хотел бы много е поменять в Калининграде. Очень хотел бы, чтобы у нас в городе была достойная медицина, которой нет. Здесь болеть страшно, лучше вообще не болеть. Хотел бы, чтобы наш университет соответствовал университету имени Канта… Хотелось бы, чтобы у нас, у калининградцев, мозги встали на место. Чтобы мы не гордились чем-то, чем гордимся не по праву. Море оно и есть море. Давайте гордиться тем, что мы его не загаживаем. А при немцах оно было чище.