Премия Рунета-2020
Калининград
+22°
Boom metrics
Звезды8 октября 2015 9:20

Сценарист Глеб Кузнецов: Русский человек практически исчез, но где-то в глуши местами остался

«Комсомолка» поговорила с авторами документальной ленты «Атлантида русского севера», которая открывала прошедший в Калининграде фестиваль «Территория кино»
Завораживающих видов старых церквей в «Атлантиде русского севера» много, но на самом деле фильм немножко о другом.

Завораживающих видов старых церквей в «Атлантиде русского севера» много, но на самом деле фильм немножко о другом.

Фото: из архива героя публикации

Деньги на съемки «Атлантиды русского севера» собирали с помощью краудфандинга, то есть с миру по нитке. Зато результат дружно хвалят и российские, и европейские критики. О том, что вызвало такую бурю восторгов и не только о кино, «Комсомолка» поговорила с режиссером фильма Софьей Горленко и автором сценария Глебом Кузнецовым.

Не хотели ничего перевирать

— Расскажите, почему решили снять фильм на такую непопулярную тему, как русский север?

— Мы пытаемся своими силами ремонтировать церкви на русском севере. В целом наша задача – привлекать внимание, - говорит Глеб - Не только к церквям, но и к проблеме сохранения патриархальной культуры: деревень, образа жизни. Отсюда и родилась идея фильма. Хотелось просто просветить общественность. Очередной научно-популярный фильм снимать не хотелось. Для нас было важно показать людей и рассказать о том, что мы теряем вместе с людьми культуру, традиции. Русский человек практически исчез, но где-то в глуши местами он остался. Мы его хотели зафиксировать на пленке и оставить на память. Также мы ставили задачу ничего не перевирать. Документалисты часто видят, что их герои несовершенны. Этот фашист, а этот дурак. Поэтому документалист берет и все облагораживает, включая закадровый текст. Получается кино, выигрывающее премии на фестивалях. Оно толерантно и важные проблемы подчеркивает, делает людей кругленькими. Мы отказались от такого. Я сам кандидат исторических наук и знаю историю лучше любого крестьянина. Но у меня знания из книжек, а у крестьянина знание другое. Пусть даже оно искажено, пусть даже вранье все его знание, но его он пронес с собой. Этот крестьянин и есть наш памятник.

— То есть задача не только зафиксировать, но и поддержать?

— Да. Мы хотим перекинуть мост между Москвой, где у людей есть некая духовная потребность в том, чтобы быть ближе к собственной стране, и деревней, которая уже много лет ощущает себя ограбленной, брошенной и ущербной. Церкви – это просто рычаг. На севере они являются таким местом, которое априори свято для всех. Даже для самого последнего большевика-атеиста. Потому что его пра-пра-прадед это место строил. Если он не верит бога и не верит в церковь, то он помнит своего предка и уважает, как всякий нормальный человек.

Церкви стоят бесхозные

— Вы начали говорить, что у вас есть какое-то волонтерское движение. Как строится работа?

— Грубо говоря, находится человек, которому нравится определенная церковь. Он понимает, как нужно проводить работы. Церкви обычно бесхозные. Ты приходишь и работаешь, конечно, если это не федеральный памятник. В моем отряде 30-40 человек обычно собирается. Но для небольших задач достаточно пяти-шести человек. Вообще этой же проблемой на севере занимается «Общее дело». Это движение создано церковью и существует под его эгидой. У них около 30-40 экспедиций в год. Для сравнения, у нашей светской организации «Вереница» около десяти экспедиций. Но к нам даже язычники с индуистами приезжают. Большая половина – атеисты. Но мы убеждения вообще не обсуждаем. Это личное дело каждого. Главное условие – чтобы не было агрессии. Ты можешь верить во все, что угодно, но ты не можешь вести пропаганду своих идей. Нас агитировать тоже не надо, мы все сами понимаем.

— Люди едут больше даже для отдыха. Там прекрасные виды: река, церковь… Провести там две недели просто чудесно, - как будто заманивает в волонтерский лагерь Софья.

Глеб Кузнецов и Софья Горленко.

Глеб Кузнецов и Софья Горленко.

Фото: из архива героя публикации

— Обычно люди из города приезжают скомканными какими-то, но через два-три дня все проходит. И идеология любая исчезает, становится неважной, - расплывается в улыбке Глеб.

— Проект один или их сразу несколько?

— Есть две церкви, которыми мы занимаемся постоянно. Там уже не восстановительные работы проходят, а именно реставрация. Есть еще пять-десять церквей, где ведутся противоаварийные работы. В первых двух мы уже уверены. Там есть общины, которые сами принимают участие в восстановлении. Мы постепенно отходим от этих проектов, а местные все больше к ним приближаются. В остальных же работах мы пока не нашли отдачи от местных жителей, потому что они пока не созрели, у них нет сил, и они пока не понимают, зачем им это.

— Ты говоришь, что в двух церквях уже ведется реставрация. Ведь это уже не волонтеры должны делать, а специалисты. Разве у вас есть такие?

— Когда мы доходим до реставрационных работ, мы нанимаем плотников и архитекторов. Противоаварийные работы может проводить любой человек с минимальными плотницкими навыками.

«Денег на кирхи нужно в 10 раз больше»

— Глеб, ты, наверное, в курсе, что в Калининградской области множество полуразрушенных кирх. Волонтеры там убирают мусор, но что, по-твоему, они могут сделать еще?

— Кирхи - это каменное зодчество. Это действительно очень сложно. Мы занимаемся только деревом, потому что на камень у нас нет ни сил, ни денег. Когда занимаешься камнем, ты должен умножать все наши суммы на десять.

— Многие из церквей еще и памятниками являются.

— Да, если это памятники, их нельзя трогать. Но можно и из-под полы. На севере с этим проще: там большие пространства. Например, душа у тебя болит, что федеральный памятник разрушается, а государство в области сохранения мало, что делает. Увидел, что алтарь течет, собрал друзей и поехал. Быстро за день или за два рубероидом крышу заделал. Там же властям все по барабану, а до ближайшего города минимум 200 километров. А у вас кругом люди и кругом надзор. На севере же все вопросы решаются на местном деревенском уровне. Прокурор или какой-нибудь надзиратель – это явление из потустороннего мира, типа марсианина. Зато деревенские старосты и депутаты – обалденные люди. Они все понимают, но у них мало денег и полномочий. К ним приходишь и говоришь: «Дядя Ваня, у вас тут церковь разваливается. Может, заколотим? Лес дадите?» Он тут же звонит местным предпринимателям, и те на следующий день привозят все, что необходимо.

— Ну а все-таки есть какой-то универсальный рецепт для Калининградской области?

— Главный вопрос – как эти кирхи будут использоваться. Что там будет? Православная церковь, музей или католический костел? – говорит Софья.

— Почему вот, например, невозможно восстановить деревянную церковь в Подпорожье? - добавляет Глеб. - Потому что там нет прихода. Она была построена, когда в селе было 300-400 дворов, и жило там 1500-2000 человек. Она была рассчитана на этих людей, и они могли ей заниматься. Сейчас там 30 дворов и 50 человек.

— И трое из них верующих, - уточняет Софья.

— Восстановить памятник невозможно из-за того, что мы не можем найти для него применение. Пусть он будет использоваться как музей, как приход или еще как-то. Как только появится потребность, памятник восстановится сам собой. Проблема в обществе, а не в памятнике.