2016-08-24T01:52:14+03:00

Михаэль Вик: Послевоенный Кенигсберг научил меня воровать

Автор нашумевшей книги рассказал об испытаниях, которые пережили жители города сразу после окончания боевых действий
Поделиться:
Комментарии: comments2
На презентацию Михаэль принес ту самую звезду, которую вынужден был носить на своей одежде в детстве.На презентацию Михаэль принес ту самую звезду, которую вынужден был носить на своей одежде в детстве.Фото: Иван МАРКОВ
Изменить размер текста:

Михаэль Вик — человек, дважды переживший ожидание смерти. Сначала – когда, будучи еврейским мальчиком, он рос в городе, постепенно подминаемым властью нацистов. Потом – когда в Кенигсберг вступила Красная армия. Солдаты уже считали его немцем. А раз он был подростком, то, по мнению военных, он мог представлять угрозу. Рассказы об испытаниях, пережитых Михаэлем, собраны в книге воспоминаний «Закат Кенигсберга: свидетельство немецкого еврея». Несмотря на то, что описанные там факты многим могут не понравится, Михаэль клянется в своей честности и непредвзятости.

После презентации переиздания книги, которая прошла в арт-пространстве «Ворота» в Калининграде, автор согласился на интервью для «Комсомолки».

«Ночевали на лужайке за городом»

— О жизни в нацистском Кенигсберге – большая часть вашей книги. Читателям же, скорее всего, будет интересно, как город жил после прихода советских войск.

— После холокоста мне нелегко было выжить в советское время. Можно даже сказать, что мне повезло, что я выжил. После войны в Кенигсберге осталось примерно 120 тысяч немцев, и только 80% из них спаслись. Точных цифр нет, но, насколько я знаю, выехать удалось примерно 25 тысячам. У маленьких детей и у стариков не было никаких шансов из-за голода и холода, если только не было молодого человека, присматривавшего за ними. Молодые люди крали еду для себя и для тех, кого они взяли под опеку. Воровал и я.

— Какими были первые встречи с советским населением?

— Сначала гражданских русских не было вообще. Были одни только солдаты и офицеры. Самыми сложными для жителей Кенигсберга были первые три дня пребывания советской группировки. Я об этом писал в своей книге, но есть и воспоминания немецких врачей, работавших в местных больницах. В подвалах находилось очень много алкоголя, поэтому было много жутко пьяных солдат, для которых не было никаких барьеров.

— Какое время было самым страшным?

— Когда в центре еще оставались очаги сопротивления. Грозили полностью спалить город! Тогда же красноармейцы начали выводить гражданских, а тот, кто не эвакуировался, просто сгорел заживо. Я сам был в группе, которую собрали на углу одной из улиц. Вокруг на столбах висели немецкие дезертиры, и все вокруг было превращено в поле битвы. Мне запомнился советский танк, из которого свисал убитый солдат. Горы трупов напоминали просто ад Данте. Люди вокруг были апатичными: на ступенях сидели избитые женщины, а многие уже не пытались прятаться в домах.

— Куда отправили эвакуированных людей?

— Мы ночевали просто на лужайке за городом. Причем, ночью к нам прокрадывались солдаты с фонариками, они искали, что можно забрать. Можно сказать, это и был первый опыт встречи. Русских семей мы тогда не знали. Потом нас привели в какую-то загородную усадьбу. По пути у отца отобрали скрипку. Но музыкальные инструменты остались у меня и мамы, поэтому офицеры, которые ночевали в усадьбе, заставили нас играть. Вообще имение напоминало штаб, и военные, которые там были, вели хозяйство по-своему. Рыбу они ловили с помощью гранаты, а дрова заготавливали автоматами, стреляя по веткам.

Калининградцы проявили к приезду Вика неподдельный интерес, который превзошел даже ожидания организаторов. Фото: Иван МАРКОВ

Калининградцы проявили к приезду Вика неподдельный интерес, который превзошел даже ожидания организаторов.Фото: Иван МАРКОВ

— Но все немцы, конечно, были под присмотром?

— Конечно. Нас часто водили на допросы, потому что русские боялись заговоров.

— Известно было, что творится в городе?

— Кенигсберг в это время горел. Помню, что когда мы уходили, наш дом был еще целым. Но после возвращения от него остались только стены – все сгорело. Когда пожар закончился, нас погнали в город. Было такое правило: солдаты хоронили только солдат, а гражданские – гражданских. Трупы людей и лошадей стаскивали в воронки, а потом засыпали, чтобы заодно выровнять улицы. Мы тогда многого насмотрелись: вытаскивали из машин расстрелянных, снимали повешенных… Это были не люди, а какие-то останки. Было так жутко, что мы старались сразу забыть увиденное... Однажды русские солдаты пришли за мной. Вывели на улицу, а там стояло примерно сорок человек. Нас повели в Марауненхоф, где была казарма.

— Не объяснили, зачем?

— Сначала я вообще не понимал ничего, но потом кто-то из группы мне объяснил, что русские собрали подозреваемых в различных преступлениях или в членстве в НСДАП, но одному человеку удалось сбежать. Поэтому конвоир нашел меня вместо сбежавшего. В списках меня не было, но никто не разбирался. Нас посадили в подвал, где немецкая армия до отступления содержала свиней. Там было безумно грязно. Нам приходилось спать прямо в свином дерьме. В подвале была всего какая-то одна щель, через которую поступал свет. Мой сосед болел туберкулезом, и он просил, чтобы я держался подальше, но этот было практически невозможно из-за сильной тесноты. По ночам в наш подвал заходили военные и вызывали по списку на допрос, но моей фамилии, конечно, не называли ни разу. Также по ночам от удушья, истощения и от болезней умирали люди, трупы которых вытаскивали каждое утро. Однажды нам принесли большое количество воды, которую могли взять только те, у кого была с собой миска. У меня тары не было, поэтому я открутил плафон в подвале, в который мне налили воду. Причем, вода была даже не кипяченая, ее зачерпывали из Верхнего пруда, в котором плавало много трупов.

— Как у вас получилось выбраться из подвала?

— Я был убежден, что мне никогда не удастся выбраться. Но однажды пришел солдат, который раздал пленным по чуть-чуть сахара. Мне этот сахар придал сил. А выйти получилось только с помощью хитрости: иногда в подвал спускались и спрашивали, есть ли среди нас плотники или другие мастера, а тут они искали художника. Раз я с детства был связан с искусством, то поднял руку, хотя я больше музыкант, чем художник. Тогда же я сумел объяснить одному из офицеров, что меня нет в списке.

— Как вы нашли родителей после всего случившегося?

— Меня отправляли на работы – убираться в городе. Я тогда был так истощен, что не мог держать лопату в руках – сил не было. Один из конвоиров это заметил и отвел меня в подвал, где стояли какие-то остатки кровати. Там он разрешил мне отдыхать. Вечером солдат забирал меня вместе со всеми. Сначала я боялся, что меня расстреляют, но потом понял, что этот солдат как-то сочувствует мне. Он постоянно давал мне отлеживаться. В какой-то день я увидел своего знакомого. Он сказал мне, что родители живы и что они живут неподалеку от места, где мы работали – в районе Хуфен. Дойти было можно через три улицы, но добраться получилось только со второй попытки. Мама, когда увидела меня, даже не поняла, что это я. Потом она спрятала меня под кроватью, где я лежал несколько дней до момента, пока один из советских офицеров не вытащил меня из-под кровати. С того момента я стал работать и даже получать паек. Началась нормальная жизнь. Тогда же начали появляться первые гражданские переселенцы. Это была зима, конец 1945 года.

«Опека советского офицера была лучшей защитой»

— Что изменилось после появления первых переселенцев из России?

— Жилья стало меньше, потому что переселенцам отдавали все оставшиеся целыми квартиры. Иногда на выселение немецкой семьи давали два часа. Немцы уходили на чердаки и в подвалы, иногда просто на руины. Бывало, что в этих руинах людей заваливало насмерть. Появился и черный рынок, под который подстроилось и немецкое население. Нашлись специалисты, которым удавалось подделывать медные кольца под золотые, чтобы потом поменять их на хлеб. Мама тоже ходила на черный рынок, а я начал воровать. Причем, воровать было очень страшно, потому что за него серьезно наказывали – давали 7 лет лагерей. Иногда могли на месте расстрелять.

В книге не так много описывается сам штурм города, сколько непростая обстановка, которая сложилась в первое время после прихода советских войск. Фото: из архива «КП»

В книге не так много описывается сам штурм города, сколько непростая обстановка, которая сложилась в первое время после прихода советских войск.Фото: из архива «КП»

Однажды и меня поймали, но после обыска ничего не нашли, потому что украсть я ничего не успел – внутренний голос подсказывал, наверное. Зато в носке у меня была спрятана отмычка, которую тоже не нашли – а это была серьезная улика! Еврейский офицер, который привел меня в милицию, написал протокол и заставил меня сидеть и ждать. Но потом пришел другой офицер, который порвал протокол и отпустил меня. Я думаю, что этот офицер был антисемитом, и он просто не любил того, кто меня схватил.

В городе появлялись и смешанные семьи, потому что опека русского офицера была хорошей защитой для женщин. Например, мама девочки, в которую я был влюблен, нашла себе такого защитника. Ее муж к тому времени умер. Рождались и дети в таких семьях, но многие из них умирали, потому что плохо было с медицинской помощью.

— Были случаи приятного общения с русскими?

— Конечно! Их было много! Например, как-то один из конвоиров очень щедро накормил меня: он дал мне кусок сыра, намазанный медом. У меня с непривычки даже живот заболел! Но это было спасением. Немцы часто подсылали к русским детей, потому что те их жалели и давали им еду. Правда, были и обратные случаи. Например, как-то при мне демонстративно вылили недоеденный суп.

Уехал в русской рубашке

— Каким было переселение из Кенигсберга?

— Новая жизнь для меня началась в мае 1948 года в Западном Берлине. Но сначала было еще одно испытание - поезд из Кенигсберга. Кажется, это был последний транспорт с жителями – почти 2000 человек в закрытых товарных вагонах. Вагоны были с нарами, стоять там было сложно. А в центре стояло ведро в качестве туалета. Окон не было, поэтому мы смотрели в щели за тем, что происходит на улице. Целью прибытия был городок Кирхмезер в Восточной Германии, где находился карантинный лагерь. К слову, у меня не было одежды перед отправлением, потому что кто-то украл ее, пока она сушилась на бельевой веревке, поэтому я быстро купил себе на черном рынке русскую рубашку. В таком виде я и приехал в Германию. Работники лагеря оценили мой наряд и подумали, что я наверняка прислуживал русским, поэтому меня особенно усердно дезинфицировали при помощи яда ДДТ.

— А как вы попали на Запад Германии?

— Попасть в Берлин мне удалось при помощи съемочной группы, снимавшей сюжет о приезде известных музыкантов Виков, то есть о моих родителях. У киношников был прицеп с оборудованием, поэтому я договорился, чтобы они пустили меня спрятаться в хламе на этом прицепе. Съемочная группа согласилась, тем более что границы еще не охранялись так серьезно. Мне тогда было всего 18 лет.

ЦИТАТНИК «КП»

«Все труднее было добывать пропитание. Ограничиваться тем, что полагалось евреям, стало невозможно, и те продукты, которые отец получал по своим карточкам, приходилось делить на троих. Мы начали голодать и сильно худеть. И тут Клаус принес мне маленького кролика. Я соорудил ему клетку на балконе и принялся усердно собирать траву. Ожидалось, что на Рождество у нас будет настоящее жаркое. Увы, очень скоро я подружился со зверьком и полюбил его всем сердцем».

«До сих пор каждое вынужденное «Хайль Гитлер!», некогда произнесенное мною, кажется мне трусливым отречением от бога, богохульством. Извиняет меня лишь то, что мне было семь-восемь лет; к тому же ответственность за содеянное под угрозой падает и на шантажиста».

«Ближе к концу войны произошел курьез. Мне было пятнадцать или только что исполнилось шестнадцать лет, и я получил, безусловно, вследствие какой-то административной ошибки, мобилизационное предписание. Слегка опоздав, являюсь со своей желтой звездой на пункт освидетельствования и вижу строй шестнадцатилетних парней. Прохожу мимо прямо к пожилому капитану, который испуганно отшатывается от меня, когда я протягиваю ему свою повестку».

«Пока тысячи людей отчаянно пытались выбраться из пламени, я снова вышел на балкон и смотрел на языки огня над пылающим городом. Теперь уже никого нельзя было спасти. Туча дыма все отчетливей вырисовывалась на фоне предрассветного неба и своими размерами походила на грибы будущих атомных взрывов».

«Вслед за наступавшими советскими частями двигалась масса беспризорных русских и польских подростков. Они селились в непроходимых развалинах и организовывали самые настоящие банды. Русские терпели это, не зная, что с ними делать. Многие беспризорники были одеты в залатанную солдатскую форму и носили подобранное где-то оружие».

Из книги Михаэля Вика «Закат Кенигсберга».

ИСТОЧНИК KP.RU

Понравился материал?

Подпишитесь на ежедневную рассылку, чтобы не пропустить интересные материалы:

 
Читайте также