Общество26 марта 2021 2:04

Истории первых переселенцев: «Меда было сколько хочешь, а в поисках хлеба преодолевали десятки километров»

Житель Правдинска Михаил Зайцев – о бегстве из голодной Костромской области, зажиточных литовцах, бесправных немцах и взрывоопасных развлечениях
Михаил (стоит слева) с родителями, братом и сестрами после переезда в Костромино.

Михаил (стоит слева) с родителями, братом и сестрами после переезда в Костромино.

Фото: семейный архив.

«Мыться в печке – это в порядке вещей»

Михаил родился в деревне Дураково Солигаличского района Костромской области 23 октября 1934 года в семье Якова Петровича и Прасковьи Осиповны Зайцевых.

- Как война началась – отца забрали. А через неделю наша корова пала. Нас, детей, было четверо, и мать кричала на всю деревню – так страшно было без коровы остаться. Наступило трудное время, но голодом мы поначалу сильно не мучились, потому что пчел держали, и мать на огороде что-то сажала. К тому же, на детей паек выдавали – муку.

Прасковья Осиповна работала на ферме в полукилометре от деревни.

- Чтобы напоить коров, маме надо было воду из колодца в бочке везти. Зимой, когда она приходила домой, у нее все валенки были льдом покрыты. Голодная и злая она с работы возвращалась, а дома мы сидим, тоже голодные. У нас ведь там такие морозы были! Как встанет под минус тридцать, так небо голубое – как зеркало. А печку чем топить? Что я мог принести? Мне в 1945-м году только одиннадцатый год шел, и старше меня, всего на год, была только сестра. Русская печь для нас была всем - длинные зимние вечера коротались на ней. Мы на печке лечились и парились тоже в ней: вечером мать там все выгребает, стелет соломку, залезаешь туда с веничком, на стенки плеснешь – жарко. Это у нас в Костромской области было в порядке вещей.

Солигаличские перемены

Яков Петрович с фронта вернулся с медалью «За Отвагу», но насквозь больной. Чтобы хоть немного поправить бедственное положение, он решил перевезти семью в Солигалич.

- Там мои условия жизни сильно изменились. Взял отец меня и сестру, а мать с тремя детьми осталась в деревне – уйти из деревни в те времена было практически невозможно. Например, мой дядя Михаил Богачев был в плену, и когда он после войны ушел из деревни, откуда на нужды фронта буквально все забрали, его по решению суда вернули. Отца не вернули, потому что он потомственным кузнецом был – город нуждался в лошадях, а лошадей надо ковать. Правда, долго поработать не удалось. Кузница стояла в поле, а ковать лошадей приходилось при морозе. Не выдержал отец из-за подорванного здоровья. Ушел в сторожа, а там что заработаешь? Стал болеть. И мы стали очень трудно жить в плане пропитания – хватили горюшка. Самое тяжелое время - это конец 1945-го, 46-й и 47-й годы.

Яков Петрович Зайцев.

Фото: семейный архив.

Тогда же Зайцевы продали корову, купили сарай в Солигаличе и начали строить дом. Дети ходили в школу, но особого рвения к учебе на фоне голода не испытывали.

- Когда человек долгое время не ест, у него полное равнодушие наступает. Это я на себе испытал. Вызывают к доске, а сознание у меня как будто отключено. Нет никакого стыда, вопросы задают, а я их просто не слушаю. Абсолютно все равнодушно! В общем, школу я бросил и пошел с отцом работать в сапожную мастерскую. За год учебы там наслушался всего, потому что мужики особо в выражениях не стеснялись. А в 1947 году отменили карточки, и я на свою первую зарплату купил буханку хлеба и книжечку, которую брату младшему подарил. Он мне потом часто о ней вспоминал.

«В Вильнюсе понял, что жизнь меняется к лучшему»

Тогда же Яков Петрович услышал о вербовке в Восточную Пруссию. Те края он себе живо представлял, так как его 1446-й самоходно-артиллерийский полк проходил с боями через Мариенвердер и другие города Восточной и Западной Пруссии.

- Отец говорил, что там очень хорошо, что там зимы не бывает и сады растут. Мой дядя и папин брат Павел Петрович отговаривал его: «Ты больной, увезешь в эту Германию свою семью и помрешь, не дай бог! И что они будут без тебя делать?» Но отец понимал, что хуже быть уже не может.

К тому времени один ребенок из пяти у Якова Зайцева умер. Семья начала сборы в «неметчину».

- От Солигалича до Галича, это где-то 100 километров, все наши пожитки везли на здоровенных грубо сделанных санях, которые трактор тащил. Там же люди сидели. Из Галича уже на поезде мы ехали, в товарном вагоне. Подъемные нам дали, и во время остановки в Вильнюсе мать пошла на рынок, откуда принесла хлеба и еще чего-то. Тогда я подумал, что жизнь моя меняется к лучшему.

«Кукен-кукен, нихт ферштейн»

26 марта 1948 года Зайцевы прибыли в Калининградскую область.

- Помню, что была хорошая погода. Высадили нас в Гердауене-Железнодорожном, а потом привезли в Костромино, которое тогда еще по-немецки называли Кортмедин. Дом выделили на отшибе – его специально приготовили «для кузнеца». В него попал то ли снаряд, то ли мина, и отремонтировали его неважно. Дали ссуду на корову, и мать вместе с другими женщинами пошла пешком в Литву. Уж не знаю, как они добирались – по железной дороге, наверное, шли. Оказалось, что у литовцев на каждом дворе стояло по 4 и по 5 голов крупного рогатого скота – их война не тронула. Представляете? Видимо, и немцы их не грабили. В общем, с коровой мы жить стали лучше.

В Костромине в 1948 году еще оставались немцы.

- Можно сказать, что эти немцы практически никакими правами не пользовались. Привезут хлеб в магазин - весь поселок сбегается за ним, потому что мало привозили. А немцы стоят отдельной группкой, ждут. Чаще всего им ничего не доставалось. В общую очередь они не вставали. Жили немцы в бараке и в двухэтажной барской усадьбе. В том большом доме такая комната здоровая была, а на полу матрасы и перины лежали. Тут в углу семья из трех человек – три перины. Дальше другая семья и еще одна. Все спали на полу. Осенью, когда немцы уезжали, в доме надо было навести порядок. Женщины наши заходили, а потом выбегали сломя голову из-за страшного количества блох. Все ноги тут же ими покрывались.

Дом Зайцевых в Костромино.

Фото: семейный архив.

Немецкие мальчишки развлекались точно так же, как и дети переселенцев - играли с оружием и боеприпасами. Впрочем, игры имели и практическое применение.

- Снаряды от «Эрликонов» (20-миллиметровая автоматическая зенитная пушка – Ред.) пацаны набивали в сумку и ходили вдоль реки. Достал снаряд, поковырял его немножко, пороху подсыпал, подпалил… Как только он гореть пошел, в воду его - бульк, несколько рыбешек всплывает. На другом плече вторая сумка висела – туда рыбу собирали. Потом и я такой «рыбалке» обучился. Мы учились у немецких парней многому, хотя и не общались с ними. Они, кстати, не были агрессивными и жили, ничего не требуя для себя. А вот некоторые маленькие мальчишки-немцы дразнили нас: «Кукен-кукен, нихт ферштейн, цап-царап – ауфвидерзеен».

Сразу после переезда в Костромино Яков Петрович, как и в Солигаличе, стал работать в кузнице.

- С отцом работал немец Виль, тоже кузнец. Папа с ним хорошо общался. По-русски Виль разговаривал плохо, но матерился замечательно. Так как он был местным жителем, то знал, в каком году и кто из хозяев приобретал ту или иную машину. Он очень ругался, когда наши товарищи ломали косилки или какое-то другое оборудование. Приедут на кузницу с поломкой, и Виль начинает по-русски материться, мол, разве можно так к технике относиться. А потом успокоится, посмотрит, что за машина и начинает припоминать: «Ага, такую помню на таком-то хуторе, туда поезжай». Сколько же тогда на хуторах было прицепной техники! Даже сноповязалки имелись, у нас-то на родине вручную вязали.

Тяга к оружию

На Пасху все деревенские пацаны уходили в секретное место, где ставили эксперименты с взрывчаткой.

- День был свободный, настроение праздничное… А километрах в шести от Костромино был полигон, где немцы во время войны испытывали всякое оружие. На нем стояли железобетонные конусообразные устройства, там железные двери, а в окнах стекла, склеенные в несколько слоев. Что мы там творили! Рвали снаряды, в основном. Другими словами, это стало нашей пасхальной традицией.

Оружие было почти у каждого пацана. И немецкое, и отечественное.

- У приятеля моего, Вити Чигасова, был «Парабеллум», и мы с ним ходили стрелять за деревню. Учиться он не хотел, и вместе с еще одним нашим знакомым их постоянно с уроков выгоняли. Учительница их выставит, а они в окнах школы встанут и всякие морды делают. Когда ей надоело за ними бегать, она пожаловалась дяде Коле Чигасову, отцу Витькиному. Тот, конечно, его выпорол. После этого сидим мы с ребятами, и Витька с нами, а тут учительница географии Татьяна Ивановна мимо идет. Витька какую-то гадость ей сказал, и мы стали ругаться с ним. «Ладно, - говорит, - не буду вас подводить». И ушел. А вскоре прибегает еще один наш приятель и кричит: «Витька застрелился!». Из того самого «Парабеллума»... Когда следователь разбираться приехал, мать Витькина пистолет под половицу спрятала. Но следователь быстро разобрался, пришлось сдать оружие. А на чердаке у Чигасовых целый склад оружия оказался: и снаряды, и пулеметы, и автоматы – все, что хочешь. Брату Витьки, Лене Чигасову, год заключения дали за хранение оружия. В Карелии он отбывал, там его параличом разбило. Правда, работать он продолжал и наполовину парализованный.

Леонид Чигасов, вернувшись из мест, не столь отдаленных, устроился дорожником и иногда продолжал по старой памяти разряжать снаряды. Однажды он нашел под мостом в Правдинске какой-то боеприпас. Во время его обезвреживания Леониду оторвало руку.

- Ленька очень любил это дело. Иногда он мог просто на дороге снаряд поставить и там разбирать его. Однажды мы на лошадях ехали, а он кричит: «Не ходить тут! Не ездить!». Мне кажется, что-то не совсем в порядке у него было с головой, потому что пока снаряд не разберет, никого не пропустит.

Мертвый немец и скелет санитарки

В округе поселка Костромино дети часто натыкались на трупы солдат, лежавшие в канавах и перелесках.

- Однажды мы с Витькой Чигасовым пасли коров. Май стоял холодный, ветреный. Спрятаться в поле особо негде, но мы нашли небольшой высохший пруд и сели там. Сидим, оглядываемся, делать особо нечего – и тут увидели скелет. Витька не брезговал никогда, подошел, выяснил, что скелет на животе лежит. Рядом квадратную жестяную банку нашли. Открыли, а там карандаш, несколько монет и в несколько слоев письма. По ним поняли, что это русская женщина. Одно письмо было не дописано. Она матери писала, что не знает, останется ли жива. Посмотрели мы, все бросили и ушли. До сих пор жалею и хочу найти это место.

Еще одну страшную находку дети сделали на заброшенном хуторе.

- На чердаке дома мы с ребятами труп обнаружили, в телогрейке и без ног. А лицо – черное и как у мумии. Если бы с нами пришел какой-то мужик толковый, он бы, конечно, проверил, есть ли документы при покойном, а нам это не нужно было. Еще как-то немца в канаве нашли. Темно-синяя форма на нем. Офицер, наверное. Ремни, каска пробитая. Много раз мы к канаве этой ходили. Посмотрим и дальше идем. А Ленька Чигасов, когда канавы чистил, часто сапоги немецкие с костями выкапывал. Кости вытряхнет, обувку сполоснет и ходит в ней. Кожа там хорошая, подошвы гвоздями подбиты. Мы ведь все были люди нетребовательные, работали как лошади. Настрадались, и насмотрелись на все.

Пчелы и поиски хлеба

Поначалу переселенцы, по словам Михаила Зайцева, воспринимали новую землю как райское местечко.

- Хуторов было очень много. Куда ни глянь – везде хутора. Придешь – там сад, дом стоит. Только ни окон, ни дверей в нем. Заходи и живи! А в саду и груши, и яблоки, и сливы, и другие всякие ягоды! Набил желудок – и никаких проблем. Отец тут вспомнил про свое пчеловодство. В каждом имении стояли липы столетние. В них – дупла, в которых пчелы селились. Мы с отцом вечерами эти дупла выпиливали вместе с сотами. Около пятидесяти семей мы так выпилили. Однажды мы пчел даже из разрушенной кафельной печки достали – открыли дверку, а там соты. Очень быстро десять своих ульев завели. Меду было, сколько хочешь – завались просто! Но хлеба не было.

Михаил Яковлевич вспоминает, как однажды он вместе с товарищами совершил многокилометровый рейд в поисках хлеба.

- Это было в начале 50-х. тСначала мы на велосипедах поехали в Железнодорожный, потому что в Костромино хлеб не привезли. В Железнодорожном его тоже не оказалось. «Ну что, мужики, поедем в Правдинск?». А это еще 23 километра. Приехали – и там ничего. Итого мы 50 с лишним километров отмахали и не привезли домой хлеба.

Школа, в которую Михаил после переезда снова начал ходить, находилась в семи километрах от дома – в Липняках (бывший Траузен).

- Я там ходил в 5,6 и 7 класс. 7+7=14. В неделю это уже 84 километра. Я подсчитал, что за три года я прошел пешком до школы и проехал на велосипеде 9 тысяч километров. Во столько мне и двум моим сестрам обошлось образование в семилетке. А брат мой, получив среднее образование, проехал 15 тысяч километров, он в Железнодорожный на велосипеде ездил. В плане труда мы хороший опыт уже имели, но нас всех почему-то стало в школу тянуть.

В совхозе поселка Костромино Михаил успел отработать три сезона помощником комбайнера.

- Комбайн мог быть и в пяти, и в шести километрах от дома. Утром я поднимался и бежал к нему. На улице роса еще, холодно, а я уже начинаю смазывать все подшипники. Приходит комбайнер, с ним вместе смажем цепи, ждем, когда поле обдует – и едем. Работа была тяжелой: жара, пыль, а еще и с питанием плоховато было, и машины наши несовершенные. Подшипники соломотряса деревянные, чтобы смазать их, нужно под валы залезть – а там настоящее пекло, как в парилке. А если не смажешь или плохо смажешь, комбайн загореться может. На каждой остановке процедура повторялась. Вечером я такой усталый домой приходил, что отец меня держал, а мать кормила – падал от усталости. Кормили на ночь, потому что утром я бы просто не успел позавтракать – снова в поле бежать надо.

Из педучилища – на Соловки

После школы Миша Зайцев собирался поступить в Калининградский железнодорожный техникум, но в назначенное ему время не пришел, так как «не хотел быть ни от кого зависимым». Зато подал документы в педучилище, находившееся тогда в Калининграде на Советском проспекте.

- Жили просто. Батон стоил 2,25. Половину съел, под краном попил и вторую половину слопал. Такое было питание. Одеться и обуться тоже было проблемой, но нам выдавали добротные спортивные костюмы. Может, они некрасивые были, но крепкие. К ним давали еще спортивные тапочки типа кед. В училище было хорошо: дверь открыл – спортзал, вниз спустился – столовая, поднялся на второй этаж – учебные классы, а еще выше – наши комнаты. Из здания можно было месяцами не выходить. Но в начале четвертого курса мне прислали повестку в военкомат. Призвали на флот на четыре года. Все по закону, но я долго не мог опомниться, потому что считал это несправедливостью. По службе я оказался на Соловках.

Старший матрос Зайцев во время службы на Соловках.

Фото: семейный архив.

Михаилу повезло – его демобилизовали через 2 года и 3 месяца. Благодаря этому он успел закончить педучилище, которое закрылось как раз в год его выпуска. В 1958 году молодой педагог поехал в Правдинск, откуда его направили на работу в Домново. Параллельно он заочно учился в пединституте. Из домновской школы Михаил перевелся в Лесное, где находилась санаторная школа.

Михаил Зайцев во время работы в Лесном.

Фото: семейный архив.

В той же школе он познакомился со своей будущей женой Брониславой, а в 1960 году перевез в Лесное родителей. После этого Зайцевы с пятимесячным ребенком переехали в Севское, где Михаил стал директором школы.

Михаил Яковлевич Зайцев.

Фото: Иван МАРКОВ

Сегодня Михаил и Бронислава Зайцевы живут в Правдинске.